Как шла насильственная коллективизация Челнов в 30-е годы
В 1930‑е годы коллективизация в Набережных Челнах и окрестностях стала временем радикальных перемен, которые навсегда изменили облик села и уклад жизни крестьян: под лозунгами переустройства деревни в Прикамье создавали колхозы, закрывали храмы, перестраивали экономику и одновременно ломали привычные представления о собственности, вере и справедливости. К 1940 году в Челнинском районе насчитывалось 64 колхоза и 3 совхоза, однако за внушительными цифрами скрывалась непростая реальность – низкая урожайность, срыв планов заготовок и тяжелые условия труда, в которых оказались рядовые колхозники.
В первые годы коллективизации прикамские колхозы, как правило, объединяли крестьян одного села. В Набережных Челнах, которые за двадцатые годы успели и потерять, и вновь обрести статус города, был создан колхоз «Прикамье», в Орловке – колхоз имени Коминтерна, боровичане объединились в хозяйство имени братьев Наумовых, погибших от рук колчаковцев. В Челнах была также создана машинно-тракторная станция.
К 1940 году в Челнинском районе насчитывалось 64 колхоза и 3 совхоза, в распоряжении которых находилось 99,9% всех сельхозугодий. Однако цифры на бумаге мало говорили о реальном положении дел. Эффективность большинства коллективных хозяйств была удручающе низкой. В 1940 году урожайность зерновых составила всего 5 центнеров с гектара – почти вдвое ниже, чем в не слишком урожайном 1912 году. Район не выполнял план заготовок. Машинно-тракторный парк простаивал из-за отсутствия запчастей и горючего. Наблюдался массовый падеж скота.
Невыполнение планов грозило председателям и специалистам суровым наказанием. Рядовые же колхозники были скованы необходимостью выработать минимум трудодней и сдать государству положенное количество мяса, молока, яиц, шерсти. При этом была ли у тебя корова или куры, никого не интересовало. Крестьяне с горечью вспоминали: даже попоить ребенка цельным молоком было нельзя – сперва нужно было снять сепаратором сливки, которые забирало государство, а семье оставалось лишь обезжиренное молоко.
Аграрный сектор Прикамья в результате форсированной насильственной коллективизации был полностью перестроен и изуродован. В равной степени это коснулось и психологии сельского населения, лишенного собственности и веры.
Тридцатые годы для Татарстана и всей России остались в памяти как время массовых репрессий, постоянных поисков «врагов народа» и «вредителей». Тогда для ареста не требовалось сочувствия к троцкистам или родственника-белогвардейца за границей. Достаточно было доноса соседа. Среди множества имен репрессированных жителей Татарии в Книге Памяти есть и имена наших земляков.
Старики вздыхали, вспоминая, как еще при Александре II уфимский губернатор предлагал превратить Мысовые и Бережные Челны в уездный город, и как в голодном 1921 году они уже были «горожанами» и пребывали в этом звании пять лет.
Коллективизация в Татарии, как и по всему Союзу, шла рука об руку с разнузданной антирелигиозной пропагандой. Вскоре такая «шокотерапия» стала нормой: церкви и мечети повсеместно закрывали, культовые здания рушили ради кирпича, в уцелевших устраивали склады и хранилища. Местную церковь в Орловке, по воспоминаниям старожилов, от уничтожения спасло руководство колхоза, специально устроившее в храме склад. Впрочем, другие полагают, что разрушить капитальное здание XIX века «воинствующим безбожникам» просто оказалось не по силам.
По материалам книги историка Владимира Ермакова и краеведа Алексея Комиссарова «Центр моей вселенной».
Фото из фондов Историко-краеведческого музея г. Набережные Челны
